Недавно на Берлинале состоялась премьера третьего фильма замечательного режиссера Бориса Хлебникова - "Сумасшедшая помощь", рассказывающая о приключениях белорусского гастарбайтера (его играет актер Евгений Сытый) в обшарпанных московских двориках. Сытый весь фильм, кроме вводной сцены, играет голодного беднягу, которому в Москве не повезло с самого начала: можно сказать, что в Москву он так и не попал (поезд не доехал до Рижского), и, не успев толком побыть рабочим, стал босоногим иждивенцем очень деятельного и стремительного сумасшедшего (блистательная роль Сергея Дрейдена), обеспокоенного манией наведения порядка в Богом забытых панельно-железобетонных двориках с чахлой травкой, жалкими обитателями и вечным мусором. И именно он - местный участковый с разрушенной психикой становится полюсом зла в маленьком мире Хлебникова. В середине, то есть в сердцевине фильма становится по-настоящему интересно: миф почти сливается с современной жизнью, а простые горожане и их повседневные сюжеты обрастают оккультным смыслом с помощью почти безумного, но как бы видящего реальность с изнанки, донкихота и его верного олуха - вечно голодного пузана с добрым сердцем. Как сказал Борис на зрительском вечере после показа, это две сумасшедшие кометы, которые в итоге не могут не столкнуться. Как он сказал, так и случилось. Структура фильма такая же интересная, как и в "Свободном плавании" - та же гротескная резкость, та же ловля человека в пейзаже, тот же безупречный и внимательный вкус и совершенные микроэпизоды (старушка-узбечка проходя мимо дыры в стене нагибается, подает условный сигнал и просовывает в отверстие буханку белого хлеба чьей-то благодарной руке). Однако требования к человеку, эта ненавязчивая объективность наблюдателя-сатирика, такая николайвасильевичевская улыбочка, пошла немного, так мне показалось, на убыль, в угоду традиционно советской лирической "доброй" мелодраме, эхо которой отдалось в затянутой концовке. Фильм идет более двух часов, что уже само по себе наводит на размышления. Да и Сытого, надо сказать, как-то было слишком уж. По сути дела на экране все время возникали три-четыре лица. Единственную женскую роль (дочь пенсионера-донкихота) исполнила Анна Михалкова. Кто-то в зале заговорил вдруг о документальности этого фильма и спросил о том, как строились отношения между отцом и дочерью в картине. На что умничка Анна ответила: "У меня вообще-то совсем другой папа".

Так Ходасевич писал о кинематографе в 1926 году: "Каждый человек современной толпы в большей или меньшей степени "тэйлоризован" или "фордизован", по-русски сказать - обалдел. Он ищет отдыха и развлечений - и обретает их в кинематографе [...]. Самая компетентная, ходкая и сознательная кинематография, американская, это прекрасно знает и прямо требует: не допускать в фильму ни острой темы, ни оригинальной мысли, ни формальной новизны, ни трагизма - т.е. как раз ничего такого, что бы заставило зрителя "уставать" и что составляет сущность искусства. [...] Человечество хочет отдыха и забвения более, чем когда бы то ни было, и число потребителей отдыха растет за счет потребителей таких утомительных вещей, как искусство." Интересно, как бы он отреагировал на наше российское телевидение?

Потомок легендарного шотландского барда 13 века Томаса Лермонта - офицер британской армии перешел в 17 веке на службу русскому царю и навсегда остался в России. Михаил Лермонтов, однако, не знал этого наверняка, хотя в его семье предание о шотландских корнях, видимо, все-таки хранилось. Лермонтов склонялся скорее к испанской версии своей родословной, по которой фамилия Лермонтовых велась от некоего испанца Лермы. Чтобы подтвердить шотландское происхождение, Михаилу Лермонтову нужен был доступ в архивы, которого он так и не получил. А жаль, ведь тогда М.Ю. не только убедился бы в правоте "шотландской версии", но может быть узнал бы и некую существенную для него деталь: в 18 веке один из Лермонтов, живших на родине, женился на единственной наследнице старинного рода Гордонов; и потомком этой семьи был не кто иной как Джордж Гордон Байрон. Как причудливо, как говорится, тасуется колода в генеалогии!

Однажды Осип Эмильевич повстречал своего приятеля. - Говорят, Осип, вы ходите в Цех Поэтов? - спрашивает тот его.
Ага, хожу, - отвечает Мандельштам. - Хожу. - Ну и как там? - Да как вам сказать,- сидит
Гумилев, а вокруг его "гумилята". - Позвольте, а что же Вы там делаете? - Я? - изумляется О.М. - Как что? Чай с конфетами пью.

Где прячется японская поэзия в русском искусстве? Может быть, стоит поискать ее в лирике Фета? Жирные штрихи снежной северной природы ненавязчиво намекают о таинственной музыке в душе молодого человека, смотрящего вдаль сквозь заросшее инеем оконное стекло. Между формой и содержанием возникает необычайная связь; тонкая, как соприкосновение сновидения с явью, или предмета и его зеркального отражения. Нежные лепестки Японии упали и на страницы авангарда; в необъятной симфонии Велимира Хлебникова затерялось интимное четверостишье - невесомая каллиграфия востока:

Котенку шепчешь:"Не кусай".
И отстраняешься пугливо.
Глаза напишет Хокусай,
А брови - девушки Мурильо.

Знаете, что такое брачное право у Канта? "Половое общение(commercium sexuale) - это взаимное использование одним человеком половых органов и половой способности другого... Половое общение по закону есть брак(matrimonium), т.е. соединение двух лиц разного пола ради пожизненного обладания половыми свойствами друг друга". Таким образом, жена безраздельно владеет половыми свойствами мужа и легитимным правом на его половые органы. И муж, конечно, тоже. Зато этим-то обоюдные права супругов и ограничиваются, не распространяясь на органы и свойства души. Далее Иммануил разделяет половое общение на "естественное(благодаря которому создается существо, им подобное) или противоестественное, которое есть общение или с лицом того же пола, или с животным, принадлежащим к иному роду, а не к человеческому; от этих нарушений закона, противоестественных пороков, название которых иногда не произносится, нельзя избавиться никакими ограничениями и исключениями как от ущерба, наносимого человечеству в нашем собственном лице". Прямо какой-то инквизиторский слог.

Недавно посмотрел фильм "Children of Men" А.Куарона - антиутопию, мотивы которой растут из нашего каждодневного социального психоза. Проблему с эмигрантами, о которой в Европе говорят только сдавленными голосами, если, конечно, ее не жуют в вечернем форуме на немецко-французском канале "Арте" пара-тройка толерантных буржуа, легко почувствовать, если втянуть в ноздри аромат германского слова "иностранец" - "Ausländer". Аромат у него богатый и стойкий, как у индийского плова: в его отзвуке слышится и ирония, и "крепкое словечко", режущее слух, и, собственно, проблема. Вот университетские доценты, тем более, если они гуманитарии - тонкие люди, совсем не склонные к жестким выражениям, употребляют вместо ставшего подозрительным "иностранца" довольно безобидный, хотя и неблизкий по значению синоним "интернациональный"(например:"интернациональный студент"), или, на худой конец, подают "иностранца" в качестве прилагательного, хотя, как правило, стараются по возможности и этого не делать. Что же такое этот самый неудобоваримый "Ауслендер" и почему он теперь таков? Почему во время чинной лекции гастролирующего московского профессора по символизму, после имени поэта Ауслендера в зале раздается нервно-иронический смешок совершенно подсознательного происхождения? Причем смешно и интернациональным студентам, которые более или менее понимают что к чему. Почтенный профессор только чуть-чуть поднимает глаза на публику, и потом, что-то решив про себя , только выше заносит подбородок, перечисляя дальше: - Ремизов, Сологуб...